Алексей Гравицкий

Мастер иллюзий

Чингизу.
Большому Человеку и большому другу.

 

Взмах кисти, еще один, еще...

Мастер вытер пот со лба тыльной стороной ладони. А может, пота и не было вовсе, просто нервное движение. Все от усталости. Творит беспрерывно, не ест, почти не спит. Служанка ломилась в мастерскую первые дни со своими завтраками, обедами и прочими трапезами. Глупышка, неужто не понимает, что сытость хозяина ничто в сравнении с творением. Даже Творением. Не понимает, ответил сам себе. Пару раз выставил ее довольно грубо, но все равно не поняла. Просто решила, что хозяина лучше не трогать.

И правильно, его сейчас действительно лучше не трогать. Противопоказанно трогать. Он и так на последнем пределе. Устал это не то слово, вымотался. Но останавливаться нельзя. Эту работу он должен довести до конца на одном дыхании, не останавливаясь, иначе ничего не получится. И это не прихоть, не бред. Просто он так чувствует. Чувствует, что если остановится, то закончит конечно потом. Закончит талантливо, но что-то потеряется. А терять ничего нельзя. Можно лишь совершенствовать, совершенствовать до бесконечности. Ведь видно же, что вот здесь и здесь надо...

Штрих, еще штрих. Кисть движется словно живая, будто бы чувствует самого мастера. Вот она задумчиво замирает, а вот начинает нетерпеливо, стремительно дергаться, рождая немыслимую игру света и тени, цвета, чувства... А мимика, жест, настроение... Штрих, еще штрих...

 

Кисть выпала из ослабевших уже до нельзя пальцев. Вот теперь все. Нет, конечно, он не доволен, есть что доработать, но сил уже больше нету. Все. И, тем не менее, получилось. Хорошо получилось. Не совсем так, как видилось в начале, не совсем так, как хотелось, но кто об этом знает кроме него?

Обтер об себя испачканные краской руки, отошел в сторону. Работа не отпускала, притягивала взгляд, приковывала. Да, она удалась. И не мудрено, ведь он даже не писал ее — выписывал. Тяжело опустился на лавку. Сил не осталось ни на то, чтобы раздеться, ни даже на то, чтобы прилечь. Заснул полусидя, но перед глазами стояла Она. Чистая, светлая, святая. Та, что промелькнула солнечной улыбкой в пасмурный день в серой толпе на базаре. Та, что солнечно улыбалась теперь с блестящей еще не высохшей краской картины. Идеал, эталон, святость, спустившаяся с небес на грешную землю.

 

Это произошло спустя дней десять. Он проснулся посреди ночи, вдруг. Проснулся у себя в мастерской. Проснулся от того, что в комнате кто-то тихо переговаривался.

Воры, пронеслась первая испуганная мысль. Мастер зажмурился, но тут проснулся здравый смысл. Какие воры, голоса то женские, ехидно заметил он.

И действительно голоса были женские. Мастер прислушался. О какие это были голоса! Нежные, мягкие, струящиеся будто лунный свет по водной глади.

— ...приходил, — услышал он обрывок фразы.

— А это кто? — заинтересовался другой голос. Этот принадлежал видимо еще более юной особе и от того звучал еще очаровательнее.

— Очень состоятельный мужчина. Из иудейского квартала. Там говорят все сплошь купцы. Так вы его видели? Очаровашка!

— Да он же старый, — вклинился третий голос.

— И ничего не старый! Не мальчишка, но все равно — прелесть. А какие у него нежные пальцы.

— А ты откуда знаешь? — не унималась третья.

— Мне ли не знать! Когда он проходил мимо меня, то на долго остановился и смотрел, смотрел... Боги, как он сотрел! А потом нежно провел по...

— Помечтай-помечтай, — ехидно оборвала ее третья. — Мечтать говорят не вредно.

Мастер, стараясь сохранить видимость того, что он все еще спит, повернулся. Голоса притихли, какое-то время стояла тишина, потом снова заговорили, но уже тише:

— Спит?

— Да вроде...

— Мечтай потише, а то разбудешь.

Мастер приоткрыл глаз и чуть не подскочил от удивления. Разговаривали действительно женщины, но женщины, которые в принципе не могли и не должны были этого делать. Первый услышанный им голос принадлежал Венере, которую собственноручно вырезал из мрамора три года тому:

— Кстати, — заметила мраморная статуэтка, которая вместо того, чтобы стоять, как ей положено, сидела, закинув ногу на ногу. — А как вам наш мастер?

— Я его обожаю! — взвигнула та, улыбка которой и сейчас светилась солнцем, та, которую создал десять дней назад. — Он, он...

— А мне его жаль, — вклинился голос третьей, не менее очаровательной, что смотрела с другой картины. Голос ее перестал быть ехидным и звучал теперь с некоторой грустью. Именно этот едва заметный налет грусти, вкладывал он в портрет лет пять назад. Или уже шесть?

— Почему? — заинтересовалась Венера.

— Он наивен, — коротко ответила та.

— Интересно.

— Совсем нет. Вы знаете, что он видит в Вас? Не знаете. А я знаю. Он творит то, чего ему не достает в жизни. Он создает нас. Прелестных, очаровательных, очень разных, но одинаковых в одном.

— В чем? — дружно спросили мраморный шедевр трехгодичной давности и масляный шедевр, последний мазок которого лег на холст полторы недели назад. Такие разные и такие одинаковые.

— В том, — неожиданно резко огрызнулось грустное ехидство. — Все мы, созданные им — святые. Он творит эталоны. Он ищет свой идеал. Он создает иллюзии. Красивые, нежные, теплые, неимоверно женственные. Он вкладывает в нас то, что для него недостежимо в жизни, думает, что создает святых, а на самом деле... Вот ты, — обратилась она к Венере. — Которую ночь расказываешь с восторгом о том, как тебя лапал этот купец из иудейского квартала.

— Ну? — не поняла мраморная красотка.

— Вот я и говорю, что он творит иллюзии. Все мы в этом, а он считает нас святыми. Мне жаль его.

— Стерва! — рявкнул мастер и проснулся окончательно. Вскочил с лавки, пронесся через комнату и пристально посотрел на только что говоривший портрет. Женщина на нем грустно улыбалась, застыв в той позе, которую сам ей придал. Рядом стояла мраморная Венера, чуть левее лучезарно улыбалась созданная полторы недели назад... иллюзия!

Теперь он увидел в них иллюзии. Нервно подрагивающими пальцами зажег свечу, заметался по комнате. В тусклом дрожащем язычке пламени появлялись образы. Сотворенные кумиры. Сошедшие с небес святыни. Созданные им самим.

Вот оно как, он мог ждать предательства откуда угодно, но не от своих творений, а тут...

— Предатели, — на глазах у мастера блеснули горькие слезы.

Из темноты глянуло прелестное личико опрокинутого идеала, развенчанного кумира, замораной святыни. Кто виноват в крушении идеалов?

В этом мир виноват. Мир, в котором не осталось ничего святого. Разве что в произведениях искуства, что по замыслу творцов должны как-то идеализировать этот мир. Хотя, как теперь выясняется и здесь не осталось святого.

Тогда в этом виноваты люди! Люди, что не желают видеть чистого, светлого, а если видят, то воровато оглядываясь стараются замарать, чтоб не светилось. Звери, нелюди!

Но что тогда? Быть может это он? Он сам виноват в том, что пытается бежать от грубой реальности в мир иллюзий и фантазий. Ведь видел же в женщинах Женщин. Видел только прекрасное, а на поверку тыкался в безобразное, которое, смеясь, говорило: «ну извини, сам виноват». И он тосковал, злился, рвал. А потом вспоминал, вновь видя только хорошее, идеализируя. Воссоздавал в камне и в краске. Может зря? Ведь сказано было, не сотвори кумира. Тогда выходит действительно некого винить кроме себя. Верно?

Нет, не верно! Ведь предали его, пусть даже не желая того. Пусть жалея его искренне, но предали.

— Предатели, — прошипел он, давясь слезами. Не помня себя, метнулся к полкам, схватил молоток и со всей дури запустил в Венеру. Статуэтка, увлекаемая молотком, повалилась со своего пъедестала и раскололась на несколько здоровых кусков и пару десятков мелких осколков.

В следующий момент в руке мастера оказался нож...

 

Прибежавшая на шум разбуженная служанка застала в мастерской полный разгром. Разбитая вдребезги статуэтка, вспоротые все до единого холсты и хозяин все еще сжимающий в руке нож. Мастер сидел на коленях посреди комнаты и глухо рыдал.

Служанка тихо приблизилась, наклонилась, обняла за плечи. Мастер глянул на нее не видящим взглядом, попытался отпихнуть.

— Тихо, спокойно, это я Лиза, — ласково проговорила девушка, теперь она нежно поглаживала хозяина.

Мастер позволил поднять себя и оттащить на лавку. Упал на лавку, голова его опустилась на девичьи колени. Сильная, но мягкая рука пробежалась по волосам, пальцы путались в седых локонах. Мастер ощутил вдруг покой, ему стало уютно и хорошо. Кто-то ласков к нему, кто-то нежен с ним, кто-то предан ему еще. Быть может кому-то он еще нужен...

Мысли потекли ровнее, он успокоился и заснул.

 

Краски ложились на холст мягкими линиями. С почти законченного портрета взирала сама нежность. Не просто взирала, а мягко загадочно улыбалась. Идеал, эталон. Святость, сошедшая с небес на грешную землю. Лиза. Святая Лиза. Мона Лиза.

О том, что этот идеал тоже может рухнуть, мастер иллюзий старался не думать.

2009 © Алексей Гравицкий
top.mail.ruРейтинг@Mail.ru